• russianwithdasha

Иван Бунин — Тёмные аллеи. Аудио. Reading Dark Avenues by Ivan Bunin.

Из книги “Домашнее чтение”. Издательство ТГТУ.



ТЁМНЫЕ АЛЛЕ́И

В холо́дное осе́ннее нена́стье, на одно́й из больши́х ту́льских доро́г, зали́той (drenched) дождя́ми, к дли́нной избе́, в одно́й ча́сти кото́рой была́ казённая (state) почто́вая ста́нция, а в друго́й – ча́стная го́рница, где мо́жно бы́ло отдохну́ть и́ли переночева́ть, пообе́дать и́ли спроси́ть самова́р, подкати́л заки́данный гря́зью таранта́с (small carriage). В таранта́се сиде́л стро́йный (slender) стари́к-вое́нный в никола́евской се́рой шине́ли (overcoat) с бобро́вым (beaver) воротнико́м (collar), ещё чернобро́вый (black-browed), но с бе́лыми уса́ми (moustache); подборо́док (chin) у него́ был пробри́т и вся нару́жность (appearance/look) име́ла то схо́дство (similarity) с Алекса́ндром II, кото́рое столь распространено́ (common) бы́ло среди́ вое́нных в по́ру (time) его́ ца́рствования; взгляд был то́же вопроша́ющий (questioning), стро́гий (strict) и вме́сте с тем уста́лый.

Когда́ ло́шади ста́ли, он взбежа́л на крыльцо́ (veranda) избы́.

– Нале́во, ва́ше превосходи́тельство (excellency), – гру́бо (rudely)кри́кнул ку́чер, и он, слегка́ (slightly) нагну́вшись (bent over) от своего́ высо́кого ро́ста, вошёл в се́нцы, пото́м в го́рницу нале́во.

В го́рнице бы́ло тепло́, су́хо и опря́тно (tidy): но́вый золоти́стый о́браз в ле́вом углу́, под ним покры́тый чи́стой ска́тертью (tablecloth) стол, за столо́м чи́сто вы́мытые ла́вки (benches); ку́хонная печь, занима́вшая да́льний пра́вый у́гол, но́во беле́ла ме́лом (chalk); сла́дко (sweet) па́хло ща́ми (cabbage soup).

Прие́зжий сбро́сил на ла́вку шине́ль (overcoat) и оказа́лся (turn out) ещё стройне́е (slimmer) в одно́м мунди́ре (uniform), краси́вое лицо́ с тёмными глаза́ми храни́ло кое-где́ ме́лкие (small/fine) следы́ (traces) о́спы (smallpox). В го́рнице никого́ не́ было, и он неприя́зненно (with hostility) кри́кнул:

– Эй, кто там!

То́тчас (immediately) в го́рницу вошла́ тёмноволосая, то́же чернобро́вая и то́же ещё краси́вая не по во́зрасту (for her age) же́нщина, похо́жая на пожилу́ю цыга́нку (gypsy), лёгкая на ходу́, но по́лная (plump).

– Добро́ пожа́ловать, ва́ше превосходи́тельство, – сказа́ла она́. – Поку́шать изво́лите и́ли самова́р прика́жете (order)?

Прие́зжий ме́льком взгляну́л на неё и отры́висто (abruptly), невнима́тельно (unattentive) отве́тил:

– Самова́р. Хозя́йка тут и́ли слу́жишь?

– Хозя́йка, ва́ше превосходи́тельство.

– Сама́, зна́чит, де́ржишь?

– Так то́чно. Сама́.

– Что ж так? Вдова́ (widow), что ли, что сама́ ведёшь де́ло?

– Не вдова́, ва́ше превосходи́тельство, а на́до же чем-нибу́дь жить. И хозя́йствовать я люблю́.

– Так, так. Э́то хорошо́. И как чи́сто, прия́тно у тебя́.

Же́нщина всё вре́мя пытли́во (inquisitively) смотре́ла на него́.

– И чистоту́ люблю́, – отве́тила она́. – Ведь при господа́х вы́росла, как не уме́ть прили́чно (decently) себя́ держа́ть, Никола́й Алексе́евич.

Он бы́стро вы́прямился (straightened up), раскры́л глаза́ и покрасне́л:

– Наде́жда! Ты? – сказа́л он торопли́во.

– Я, Никола́й Алексе́евич, – отве́тила она́.

– Бо́же мой, Бо́же мой! – сказа́л он, садя́сь на ла́вку и в

упо́р гля́дя на неё. – Кто бы мог поду́мать! Ско́лько лет мы не

вида́лись? Лет три́дцать пять?

– Три́дцать, Никола́й Алексе́евич. Мне сейча́с со́рок во́семь, а вам под шестьдеся́т, ду́маю?

– Вро́де (kind of) э́того... Бо́же мой, как стра́нно!

– Что стра́нно, су́дарь (sir) ?

– Но всё, всё... Как ты не понима́ешь?

Уста́лость и рассе́янность (absent mindedness) его́ исче́зли (disappeared), он встал и реши́тельно заходи́л по го́рнице, гля́дя в пол. Пото́м останови́лся и, красне́я сквозь (through) седину́, стал говори́ть:

– Ничего́ не зна́ю о тебе́ с тех са́мых пор. Как ты сюда́ попа́ла? Почему́ не оста́лась при господа́х?

– Мне господа́ вско́ре по́сле вас во́льную да́ли (released from serfdom).

– А где жила́ пото́м?

– До́лго расска́зывать, су́дарь.

– За́мужем не была́?

– Нет, не была́.

– Почему́? При тако́й красоте́, кото́рую ты име́ла?

– Не могла́ я э́того сде́лать.

– Отчего́ не могла́? Что ты хо́чешь сказа́ть?

– Что ж тут объясня́ть (there is nothing to explain). Небо́сь (probably) по́мните, как я вас люби́ла.

Он покрасне́л до слёз и, нахму́рясь (frowning), опя́ть зашага́л.

– Всё прохо́дит, мой друг, – забормота́л (murmer) он. – Любо́вь, мо́лодость – всё, всё. Исто́рия по́шлая (vulgar), обыкнове́нная. С года́ми всё прохо́дит. Как э́то ска́зано в кни́ге Ио́ва? «Как о воде́ протёкшей (leak/flow) бу́дешь вспомина́ть».

– Что кому́ Бог даёт, Никола́й Алексе́евич. Мо́лодость у вся́кого (everyone) прохо́дит, а любо́вь – друго́е де́ло.

Он подня́л го́лову и, остановя́сь, боле́зненно усмехну́лся (grinning):

– Ведь не могла́ же ты люби́ть меня́ весь век!

– Зна́чит, могла́. Ско́лько ни проходи́ло вре́мени, всё одни́м жила́. Зна́ла, что давно́ вас нет пре́жнего (the same), что для вас сло́вно ничего́ и не́ было, а вот... По́здно тепе́рь укоря́ть (reproach/blame), а ведь, пра́вда, о́чень бессерде́чно (heartlessly) вы меня́ бро́сили, – ско́лько раз я хоте́ла ру́ки на себя́ наложи́ть (to kill myself) от оби́ды (resentment) одно́й (alone), уж не говоря́ обо́ всём про́чем. Ведь бы́ло вре́мя, Никола́й Алексе́евич, когда́ я вас Николенькой звала́, а вы меня́ – по́мните как? И всё стихи́ мне изво́лили чита́ть про вся́кие «тёмные алле́и», – приба́вила (add) она́ с недо́брой улы́бкой.

– Ах, как хороша́ ты была́! – сказа́л он, кача́я (swinging) голово́й. – Как прекра́сна! По́мнишь, на тебя́ все загля́дывались (looking at)?

– По́мню, су́дарь. Бы́ли и вы отме́нно (outstanding) хороши́. И ведь э́то вам отдала́ я свою́ красоту́. Как же мо́жно тако́е забы́ть.

– А! Всё прохо́дит. Всё забыва́ется.

– Всё прохо́дит, да не всё забыва́ется.

– Уходи́, – сказа́л он, отвора́чиваясь (turn away) и подходя́ к окну́. – Уходи́, пожа́луйста.

И, вы́нув плато́к и прижа́в его́ к глаза́м, скорогово́ркой приба́вил:

– Лишь бы Бог меня́ прости́л. А ты, ви́дно, прости́ла.

Она́ подошла́ к двери́ и приостанови́лась:

– Нет, Никола́й Алексе́евич, не прости́ла. Раз разгово́р косну́лся (affect) на́ших чувств, скажу́ пря́мо: прости́ть я вас никогда́ не могла́. Как не́ было у меня́ ничего́ доро́же вас на све́те в ту по́ру, так и пото́м не́ было. Оттого́-то и прости́ть мне вас нельзя́. Ну да что вспомина́ть, мёртвых с пого́ста не но́сят.

– Да, да́, не́ к чему, прикажи́ подава́ть лошаде́й, – отве́тил он, отходя́ от окна́ уже́ со стро́гим лицо́м. – Одно́ тебе́ скажу́ (tell you one thing): никогда́ я не́ был сча́стлив в жи́зни, не ду́май, пожа́луйста. Извини́, что, мо́жет быть, задева́ю (hurt) твоё самолю́бие (ego), но скажу́ открове́нно (frankly), – жену́ я без па́мяти люби́л. А измени́ла, бро́сила меня́ ещё оскорби́тельней (insulting), чем я тебя́. Сы́на обожа́л, – пока́ рос, каки́х то́лько наде́жд на него́ не возлага́л (put/lay)! А вы́шел негодя́й (scoundrel), мот, нагле́ц (insolent), без се́рдца, без че́сти, без со́вести.. (conscious). Впро́чем, всё э́то то́же са́мая обыкнове́нная, по́шлая исто́рия. Будь здоро́ва, ми́лый друг. Ду́маю, что и я потеря́л в тебе́ са́мое дорого́е, что име́л в жи́зни.

Она́ подошла́ и поцелова́ла у него́ ру́ку, он поцелова́л у неё.

– Прикажи́ подава́ть...

Когда́ пое́хали да́льше, он хму́ро (gloomily) ду́мал: «Да, как преле́стна (pretty/charming) была́! Волше́бно (magically) прекра́сна!» Со стыдо́м (shame) вспомина́л свои́ после́дние слова́ и то, что поцелова́л у ней ру́ку, и то́тчас стыди́лся своего́ стыда́. «Ра́зве непра́вда, что она́ дала́ мне лу́чшие мину́ты жи́зни?»

К зака́ту (sunset) прогля́нуло бле́дное (pale) со́лнце. Ку́чер то́же что́-то ду́мал. Наконе́ц сказа́л с серьёзной гру́бостью (rudeness):

– А она́, ва́ше превосходи́тельство, всё гляде́ла, как мы уезжа́ли. Ве́рно, давно́ изво́лите знать её?

– Давно́, Клим.

– Ба́ба – ума́ пала́та. И всё, говоря́т, богате́ет. Де́ньги в рост даёт.

– Э́то ничего́ не зна́чит.

– Как не зна́чит! Кому́ же не хо́чется полу́чше пожи́ть! Е́сли с со́вестью (conscience) дава́ть, худо́го мало́ (it is not bad enough). И она́, говоря́т, справедли́ва (just/fair) на э́то. Но крута́! Не отда́л во́время (in time) – пеня́й на себя́ (blame yourself).

– Да, да́, пеня́й на себя́... Погоня́й, пожа́луйста, как бы не опозда́ть нам к по́езду...

Ни́зкое со́лнце жёлто свети́ло на пусты́е поля́, ло́шади ро́вно шлёпали (splashing) по лу́жам (puddles). Он гляде́л на мелька́вшие (flashing) подко́вы (horse shoes), сдви́нув чёрные бро́ви (brows), и ду́мал:

«Да, пеня́й на себя́. Да, коне́чно, лу́чшие мину́ты. И не лу́чшие, а и́стинно (truly) волше́бные! «Круго́м шипо́вник (rose) а́лый цвёл (broom), стоя́ли тёмных лип алле́и...» Но, Бо́же мой, что же бы́ло бы да́льше? Что, е́сли бы я не бро́сил её? Како́й вздор (nonsense) ! Э́та са́мая Наде́жда не содержа́тельница постоя́лой (inn-keeper) го́рницы, а моя́ жена́, хозя́йка моего́ петербу́ргского до́ма, мать мои́х дете́й?»

И, закрыва́я глаза́, кача́л (swing) голово́й.

501 views0 comments